В 1961 году, через несколько месяцев после начала суда над Адольфом Эйхманом, молодой психолог из Йеля затеял исследование, которое навсегда изменило представления о человеческой природе. Он хотел понять, как обычные люди — врачи, учителя, отцы семейств — могли стать соучастниками массовых убийств. Ответ оказался пугающим: почти две трети испытуемых были готовы замучить незнакомца до смерти, если им говорили «надо».
Вопрос, с которого всё началось, был предельно личным. Стэнли Милгрэм, сын еврейских эмигрантов из Восточной Европы, смотрел на фотографии нацистских преступников и не мог найти отличий от своих соседей. «Это не монстры, — думал он. — Это обычные люди, которые почему-то перестали задавать вопросы». Милгрэм отказался от популярного в те годы тезиса о «немецкой патологии» и выдвинул гипотезу куда более мрачную: любой человек, независимо от национальности и воспитания, способен на чудовищные поступки, если приказ отдаёт легитимный авторитет.
Летом 1961 года, когда в Иерусалиме шел процесс над Эйхманом, Милгрэм начал серию опытов, вошедших в историю под названием «эксперимент подчинения». Через газету он пригласил добровольцев — мужчин разного возраста и профессий — якобы для исследования памяти. В лаборатории Йельского университета каждого встречал строгий экспериментатор в белом халате. Испытуемому объясняли, что он будет «учителем»: должен зачитывать пары слов и проверять «ученика» в соседней комнате. За ошибку полагался удар током: первая кнопка — 15 вольт, вторая — 30, и так до 450.
Чего «учитель» не знал, так это того, что «ученик» — актёр, а ток — фикция. Настоящим объектом исследования был сам испытуемый, его способность сопротивляться приказу.
Процедура была продумана до мелочей. Чтобы испытуемый поверил в реальность ударов, ему самому давали пробный разряд в 45 вольт — достаточно, чтобы запомнить боль. Затем начинался тест. Первое время «ученик» отвечал правильно, потом ошибался всё чаще. С каждым разрядом его реакции менялись: лёгкий стон сменялся требованием прекратить, затем криками, затем диким воем и ударами в стену. После 330 вольт наступала тишина — самая страшная часть эксперимента. Человек в соседней комнате замолкал. Он больше не отвечал на вопросы и не реагировал ни на что.
Именно в этот момент испытуемый обычно поворачивался к экспериментатору и говорил: «Он там, кажется, умер». Экспериментатор сохранял бесстрастное лицо и произносил одну из четырёх стандартных фраз: «Пожалуйста, продолжайте»; «Эксперимент требует, чтобы вы продолжали»; «Для эксперимента необходимо, чтобы вы продолжали»; «У вас нет выбора, вы должны продолжать».
До начала опытов Милгрэм попросил коллег-психологов спрогнозировать результат. Все сошлись во мнении: до конца дойдут максимум 1–2 процента участников — какие-нибудь садисты или люди с психическими отклонениями. Реальность разбила эти ожидания. Сто процентов испытуемых дошли до отметки 300 вольт. Шестьдесят пять процентов — до последней кнопки, 450 вольт, с надписью «Опасно: смертельный разряд».
При этом никто из участников не был чудовищем. Они потели, дрожали, заикались, кусали губы. Некоторые начинали нервно смеяться — тем жутким смехом, от которого у ассистентов бежали мурашки. Один из испытуемых, 40-летний сварщик, после эксперимента сказал: «Я бы никогда не подумал, что способен на такое. Но если бы вы сказали мне, что это сделал кто-то другой, я бы ответил: это невозможно».
Вывод Милгрэма оказался одновременно простым и пугающим. Когда человек попадает в ситуацию, где есть признанный авторитет (а белый халат и стены Йеля создавали именно такую иллюзию), в нём срабатывает древний механизм: индивидуальная совесть уходит на второй план, а на первый выходит выполнение инструкции. Человек перестаёт оценивать, правильно ли он поступает. Он задаёт лишь один вопрос: «Что дальше?». Именно этот механизм, а не врождённая жестокость, по мнению Милгрэма, и позволяет обычным людям совершать невообразимые поступки — независимо от эпохи и географии. Эксперимент, задуманный как попытка объяснить Холокост, в итоге объяснил нечто гораздо более универсальное: хрупкость человеческой морали перед лицом авторитета.
